Бывают явления искусства, которые чем дальше, тем больше раскрываются в своем истинном большом значении, тем более вырастают в глазах будущих поколений. Время работает на них. Такое искусство Рембрандта. И бывает обратное: искусство, в свое время громкое, помпезное, что блестит, чем дальше, тем больше тускнеет и наконец сохраняет для потомков только исторический интерес, уже не задевая за живое. Такое искусство, процветавшее при дворе французских Бурбонов. Кто сейчас способен взволноваться трескучими и умственными аллегориями, маскарадной героикой, пышными аксессуарами Симона Вуэ, Шарля Лебрена, Лесюера? А это были самые известные художники самого пышного в Европе королевского двора. Кто теперь в состоянии хоть на малую долю поверить льстивым хвалу «королю-солнцу» - Людовику XIV, о котором мы помним главным образом его чванливые фразу: «Государство - это я», что вызывает у нас в лучшем случае иронию. Правда, мы так же мало расположены верить в божественность египетских фараонов, но искусство египетское и поныне вызывает тот особый эстетический подъем, может внушить только искусство, рожденное истинностью периживания. Искреннее переживание, даже если оно покоится на «всемирно-исторической заблуждении», одно способно создавать непреходящие эстетические ценности: завеса лжи рассеивается, под ней остается настоящего. Но не выдерживает испытания временем лицемерие и лесть, как бы виртуозно они не владели своим оружием. Искусство даже с малой примесью лицемерия встречает у потомков бы холодное признание своих формальных достоинств

Культурные силы Франции XVII и XVIII веков на очень большую долю поглощались королевским двором. Чего не в силах были сделать испанские монархи (к счастью для испанского искусства), то удавалось мощному и влиятельному правящему кругам Франции. Не случайно сложилась традиция в искусствоведческой литературе - связывать стилистические этапы французского искусства этого времени с именами королей. Так, вторую половину XVII века именуют «стилем Людовика XIV» - это самый пышный, репрезентативный «большой стиль», барокко на французский лад, более упорядоченное, академическое, без экстатичносты итальянского барокко, не столь церковное, как светское; барокко в синтезе с классицизмом . Первые десятилетия XVIII века - «стиль регентства», раннее рококо. Затем «стиль Людовика XV» - зрелое рококо во всей своей капризной красе, сменяющаяся «стилем Людовика XVI», где изысканная декоративность ро-кайлуючы постепенно изживает, формы становятся немного строже, проще. Это, с одной стороны, симптом усталости, пресыщенности аристократического вкуса (так после слишком сладких блюд тянет на что-нибудь «простой»), а с другой - скрытое влияние нового буржуазного классицизма, и восторжествовал в эпоху революции 1789 года, переродившись потом в наполеоновский «ампир».

Такая схема стилевого развития, разумеется, условна; многие, причем весьма значительные художественные явления эпохи в нее не укладываются, но она показательна как свидетельство тесной связи французской художественной культуры с придворным средой. Относительно архитектуры и прикладных искусств упомянутая периодизация всего оправданна: их стилевые эволюции достаточно точно ей соответствуют. Специалисту невозможно спутать какое-нибудь кресло «стиле Людовика XIV» с креслом «стиля регентства». Но в станковой живописи дело сложнее. Тут рядом с господствующими направлениями работали художники, которых называли peintres de la realite - живописцы реальности. Правда, во Франции XVII века среди них не было никого, равновеликого Рембрандту, Веласкесу или даже Халса и Сурбарана, но все же среди «живописцев реальности» были довольно интересные фигуры.

В самом начале XVII века к ним относился Калло - своеобразный и острый мастер гротеска, что запомнил в гравюрах не только ларактерный типаж французской и итальянской толпы (Калло много лет в Италии), но и драматические сцены войн, смертных казий, пожаров, нищеты - несчастий, которые были уделом большинства, но о которых считалось непристойным и невозможным говорить языком официального искусства. В первой половине XVII века работали «караваджисты» - Валатен и Жорж де Ла Тур, трактуемых религиозные сюжеты как бытовые жанры. Очень интересный Ла Тур, художник искренних, чистых чувств, обладавший вполне индивидуальной манерой письма: его картины безошибочно узнаются по крайней лапидарности обобщенных форм и любимым Ла Туром эффектам женной свечи.

В нем продолжены традиции французского Ренессанса с сильным влиянием итальянской архитектуры барокко. Вообще Италия оставалась отправной точкой для французского искусства XVII века. При дворе по-прежнему работали многие итальянских художников; не кто иной, как Бернини, создал лучший портрет самого Людовика XIV - красивого, гордого и высокомерного. А большинство крупных французских художников подолгу жили в Италии. Пуссен провел в Риме почти всю жизнь

Однако, как уже сказано, французское барокко не было «чистым» барокко: в нем изначально назревал культ бв. строгих и упорядоченных форм, которые тяготели к античному первоисточнику, усиливалась струя классицизма

Классицизм - новое «возрождение» античности, впрочем, внутренне от ее довольно далеко, еще более далекое, чем Возрождение XV-XVI столетий. Его основа - стремление к рационализму, к разуму и порядка, которые в идеале должны были бы господствовать в централизованном государстве. Но так как идеал разумного устройства слишком явно расходился с действительностью, то классицизм XVII века, в той мере, в которой он не был искус и лицемерным, отличался возвышенной мечтательностью, чуть холодноватой отвлеченностью. С античных традиций классицизма ближе всего были традиции поздней римской античности и философия римских стоиков, учивших сохранять непоколебимую ясность духа среди общего хаоса. Это была одна отрасль классицизма. А другая - более оптимистична, но менее интересная, собственно академическая и очень тесно сросшаяся с барокко, тщательно лестьла «королю-солнцу», наряжая его в тогу героических добродетелей, и поселяли в искусстве диктат скучнейших академических «правил».

Как принцип «ясности духа», классицизм больше, чем барокко, отвечал особенностям французского национального гения, которому была свойственна света трезвость мысли и мало свойствен мистицизм. XVII века во Франции - возраст рационалистической философии Декарта, век драматургии Корнеля, Расина, Мольера, поэтики Буало. Они - создатели эстетики классицизма на практике и в теории. Классицистическая доктрина культивировала возвышенное и героическое, понимаемое как торжество чувства долга над другими бурными и неразумными чувствами, отстаивала согласие искусства с «природой» - но только с «прекрасной», облагороженной природе.